Кавказская история

ПоделитьсяShare on Facebook
Facebook
Tweet about this on Twitter
Twitter
Share on VK
VK
Print this page
Print

Сегодня в дом каждого азербайджанца по-настоящему придёт весна. Она всегда приходит в последний вторник перед Новрузом, независимо от того, ожили почки на ветвях деревьев или ещё лежит снег. В этот день приходит чяршямбя — предвестник Новруза, ещё более важный, чем сам праздник. …Дочь Шаргия — такая же искусница, как мать, войдёт и поставит перед Ингилис халой тарелку с пловом, который в этот вечер готовится в семье каждого азербайджанца, независимо от того, в краю предков он живёт или оторван от него. В этот миг совесть маминого рода Ингилис хала не найдёт ни одного слова упрёка ни судьбе, ни недобрым людям, встретившимся ей когда-то. «Хала» — так у азербайджанцев обращаются к сестре матери. Кротость и терпение моей тёти можно было бы сравнить с камнем. Но ведь известно, что и он обтачивается ветром и временем.

Жизнь Ингилис халы — настоящая легенда. Не чета нашей, состоящей сплошь из одного и того же: дом, «маршрутка», работа, школа, где учится ребёнок… Начать с того, что Ингилис хала была дочерью хана. Самого настоящего, а не с искусственной приставкой к имени «хан».

Семья Джахангира бабы (моего дедушки с маминой стороны) жила в селении Перчиван Зангеланского района Азербайджана. Это часть Гарабаха. Самого благодатного и густо поросшего лесами («Гарабах» дословно означает «тучный лес»). Дедушка и его братья происходили из старинного знатного рода: торговали товарами, привезёнными из Ирана, благо он находился сразу за протекавшим рядом Аразом, держали много скота. Помню, пионеркой я всё допытывалась у мамы: как семья деда-капиталиста обходилась с нукерами? Она всё время вспоминала одну и ту же деталь: за стол нукеры садились вместе с детьми хозяев. Джахангир баба был столь же щедр и гостеприимен, как богат: кусок не шёл ему в горло, если работник не был сыт, а по случаю приезда каждого гостя резали и разделывали на шашлык барана. Мясо домашнего скота считалось столь обыденным, что братья предпочитали охотиться и приносить к столу дичь. Впрочем, на долю моей мамы и Ингилис халы почти ничего не досталось из благополучного, состоятельного периода жизни их рода.

Картина азербайджанского живописца Микаила Гусейн оглы Абдуллаева "Полдень"
Картина азербайджанского живописца Микаила Гусейн оглы Абдуллаева «Полдень»

Ингилис была старше моей мамы и родилась почти одновременно с несчастьем, свалившимся на семью: умерла сестра матери. Звали её Минарой, и годы спустя в честь её Джахангир баба назвал мою маму. Это не легенда, а быль: девушка очень любила деревенского парня из бедной семьи. Тот тоже, но не осмеливался посвататься. Выдали девушку за богатого, но не любимого. Наступление ночи для неё означало муку — каждый раз она изобретала повод, чтобы выйти из дома. Наконец, убежала к родным. Братья избили её и вернули. Так произошло несколько раз. В конце концов девушка умерла от побоев. На её похоронах мать Ингилис халы обратилась к Аллаху: сделай так, чтобы её сороковины совпали с моими. Почти так оно и произошло: через несколько дней мать заболела и умерла. Джахангир баба, оставив при себе сына Мустафу, которого стал всюду брать с собой, в том числе и на охоту, нашёл няньку, передал ей на воспитание Ингилис. И корову впридачу, потому что малышке не исполнилось и сорока дней и её надо было кормить молоком. Говорят, много лет спустя, когда сватали одну из дочерей Джахангира, родившихся гораздо позже Ингилис халы, он произнёс: «Я дал клятву не отдавать замуж дочерей против их воли». И действительно так и поступал.

В родительский дом Ингилис вернулась, когда у отца от второго брака родились и дочь, и сын. Девочку баловали: ещё живы были бабушки с обеих сторон — они по очереди забирали её к себе. В старину восточные красавицы не мыслили ухода за волосами без хны. Из Ирана её привозили вдоволь, бабушки накладывали хну себе на голову, попутно не обходили и внучкины косы. Наверное, поэтому они выросли блестящие, невероятно густые и длинные — главное украшение маленькой сбитой девчонки, которая всегда ходила в белых кофточках-юбках в мелкий цветочек. Джахангир баба жил не один, а с семьёй брата. Ингилис была на подхвате у старших женщин: подмести двор, принести воды, вымыть в роднике посуду.

Вот здесь, у подножия горы, подняв как-то голову, она увидела Гусейна, державшего на поводу коня и смотревшего на неё. Это был председатель сельсовета. К тому времени особняк из восьми комнат у Джахангира бабы и его брата советская власть уже забрала и разместила в нём контору сельсовета — там и обитал председатель. А семье пришлось перебраться в подвал.

Гусейн, живший за речкой в другом селе и приезжавший в Перчиван на работу, был лет на десять старше Ингилис. Чем очаровала его 12-летняя девочка? И сейчас, спустя 70 лет после той встречи Ингилис хала полагает, что секрет в её косах. Наверное, это действительно так, потому что через некоторое время, когда девочка оказалась под крышей его дома, он велел домочадцам: «Мойте голову Ингилис так, чтобы волосок с неё не упал».

Но до этого момента было ещё далеко: Гусейн предпочёл сначала породниться с Джахангиром законным путём. Многие мечтали об этом, несмотря на то что хана давно раскулачили. Род-то не потерял знатности, и семья не бедствовала, продолжая трудиться, как пчёлки. Однако и первым, и вторым, и всем последующим сватам Джахангир сказал: «Вы загнали жить меня в подвал, хотите, чтобы я и этого лишился, выдав несовершеннолетнюю дочь замуж».

Получив очередной отказ, Гусейн просто выкрал девчонку. Перевёз через речку и поместил в доме родственников, накупив игрушек и научив говорить, как заводную куклу, всем приходящим, что ей 18 лет. Власти забрали у председателя сельсовета партбилет, на что он ответил: «Исключайте. Всё равно Ингилис останется со мной». Назначили медицинскую экспертизу, которая должна была определить возраст невесты, потому что у неё не было свидетельства о рождении. Родственники Гусейна по такому поводу купили ей туфли на высоком каучуковом каблучке, нарядили в длинный туман (юбка в складку — азерб.) Опытный врач-армянин вертел девочку и так, и сяк и, не распознав никаких признаков взросления, наконец, произнёс: «Когда я приближаюсь к тебе, то чувствую запах материнского молока». И тем не менее деньги сделали своё дело: доктор выдал справку, что ей 16 лет. Партбилета и должности Гусейн не лишился, но власти взяли с него расписку, что не женится на Ингилис, пока та не подрастёт. Что, впрочем, было лишнее: Гусейн сам бы не позволил себе этого. Семья брата, с которой жил холостой председатель сельсовета, была многодетная, и девочка просто влилась в неё очередным ребёнком. Правда, это продолжалось недолго, потому что братовой жене не понравилось, что Ингилис вместе с другими детьми ложится спать, а она, как старшая, выпекает лаваш. В отместку сношенница стала запирать лаваш на замок, а Ингилис давать тандырные лепёшки, которые в Перчиване не выпекали, и она к ним не привыкла. Но приученная молчать, девочка не жаловалась Гусейну. Из каждой поездки в Перчиван, откуда он возвращался в выходные, Гусейн привозил Ингилис гостинцы. Каждый раз он подзывал к себе одну из племянниц — у неё была кличка Почтальон, и она докладывала дяде, как в его отсутствие живётся Ингилис. Вот она и сказала, что та голодает. После этого Гусейн отделился и стал жить с Ингилис в другой половине. Он отдал её в школу, потому что стыдно, если бы жена партийного человека расписывалась, как другие женщины, тыча пальцем, обмакнутым в чернила. Окончив три класса на отлично, Ингилис оставила школу, пожаловавшись покровителю, что ей скучно и стыдно вместе с бабушками сидеть за одной партой: те неделями усваивают одну букву, а она схватывает на лету. И ещё одно изменение произошло в её жизни: Гусейн дал ей другое имя, потому что «Ингилис» было созвучно с «Энгельсом» и звучало, как пародия на имя основоположника марксизма-ленинизма. По документам и для Гусейна Ингилис стала Лейла.

Когда у тёти спрашивают, почему он назвал её именно так, она отвечает: «Не знаю». Для всех азербайджанцев Лейла — символ самой трогательной, самой нежной любви. Скорее всего поэтому так и назвал свою наречённую Гусейн. Так ли это, никто никогда не узнает, потому что его давно уже нет в живых.

Время от времени Гусейн отвозил Ингилис погостить к отцу и однажды, когда приехал забирать её, она расплакалась, не желая уезжать: «Они обещали поехать в Баку и купить мне швейную машинку». «Тебе нужна швейная машинка? — сказал председатель. — Она у тебя будет». На следующий день, взяв с собой известного в тех краях портного, Гусейн поехал в город и выбрал лучшую по тем временам машинку «Зингер», утюг на углях и большие ножницы. Машинка сохранилась до сих пор в доме Ингилис халы — только в последние годы, став гораздо хуже видеть, тётя перестала на ней шить. Во многом благодаря этой машинке она выстояла вместе со своими детьми в войну и позже прокормила их. Стоило повеять очередному ветерку моды, как новенькое платье — с «вафельками», кружевными воротничками, выбитыми мамиными руками, появлялось на Шаргие. Такие же она шила на заказ.

Кстати, наука шить была преподнесена Гусейном своеобразно. Вместе с машинкой он привёз домой отрезы тканей, распорол по швам свои брюки и сорочку и вручил девочке: «Разложи их на материи и вырезай. Сошьёшь что-нибудь путное, надену, а нет — выкинешь в печку». Гусейн щепетильно относился к достоинству своей воспитанницы и не хотел, чтобы кто-нибудь когда-нибудь упрекнул её, что пришла в чужой дом неумёхой. Примерно таким же путём, ни у кого не спрашивая совета, но прекрасно помня, как это делали вторая жена отца и дядькины жёны, Ингилис научилась делать гатых (кислое молоко — азер.) — такой, что хоть ножом разрезай, самый тонкий в деревне лаваш, самый лучший пендир (брынза — азер.) Слава лучшей хозяйки и мастерицы всю жизнь сопровождала Ингилис, и одна из соседок как-то сказала: «Я собралась заполнить бурдюк пендиром на зиму, дай твоего, чтобы смешать с моим. Не могу понять: молоко у моей коровы не жиже, чем у твоей, — почему твой пендир всё равно жирнее?»

Женой Гусейна Ингилис стала только в 17 лет. Через год она родила сына, а до этого все полагали, что она бесплодная. В деревне все подшучивали над Гусейном: «Ты что, на убой её держишь, что ли?» На что председатель сельсовета отвечал: «Для меня каждая из её кос, как сын». Никто в деревне и предположить не мог, что до 17 лет он и пальцем не прикоснулся к своей избраннице.

Потом была война. Родственники предлагали председателю откупиться от мобилизации — как-никак отцом стал совсем недавно. Он ответил, что тогда некому будет воевать. Через несколько месяцев приехал на побывку. Уезжая, предупредил сестру, что у Ингилис будет второй ребёнок. Во избежание будущих пересудов он по-прежнему заботился о чести жены… Родилась Шаргия. Но отца она так и не увидела, хотя он успел дать ей имя в письме. Потом письма перестали приходить. Солдат, приехавший с передовой, рассказал, что Гусейн погиб во время бомбёжки. После войны послали запрос в Москву, оттуда ответили на узенькой полоске бумаги: да, погиб. Больше ничего: где, когда погиб, в каком звании, в каких войсках защищал страну — семье так и осталось неизвестным.

В семье рассказывают историю, связанную с перелётом Ингилис халы с Кавказа в Среднюю Азию. Через три года после войны она узнала, что семья отца, высланная в 1937 году в Казахстан, не рассыпалась в прах и не исчезла с лица земли. Брат Мустафа прислал весточку: мы живы. Пригодилась грамота, которой выучил тётю Гусейн, — она послала брату письмо: забери и меня. Родственники мужа переполошились, предложили выйти замуж за деверя-вдовца или любого из их холостых сынов. Или хотя бы оставить одного из детей, чтобы не затерялась на чужбине кровиночка Гусейна. Это было абсурдно: детей у неё никто бы не смог забрать.

Брат Мустафа, озадаченный тем, что без разрешения спецкомендатуры не сможет сделать и шага за пределы места высылки, пришёл к отцу моего отца, с которым к тому времени породнилась семья Джахангира. Как гласит семейное предание, дедушка высыпал перед ним то ли мешок, то ли чемодан денег — все свои накопления: «Они откроют перед тобой дорогу. Если сестра позвала — стань птицей, принеси её на крыле». Почти так оно и получилось. Это отдельная и очень интересная история.

Потом судьба забрала у тёти сына. Уже взрослого, выучившегося и построившего светлый дом, куда перевёз мать, которая до этого жила вместе с детьми в основном в сырых бараках. Она вырастила сыновей своего сына, а потом перебралась к дочери в Бишкек.

В память о Гусейне у Ингилис халы осталась только одна вещь — портрет, видимо, переснятый заезжим фотографом с маленькой карточки. Такие когда-то были в моде: зеленоватый тон, персиковый румянец. Бывший председатель сельсовета очень похож на ушедшего сына Ингилис халы.

После возвращения в Казахстан тётю уже никто не называл Лейлой. Зато её собственное имя стало нарицательным. Так звала моя мама одну из своих дочерей. И это было высшей оценкой её достоинств.

…Большую часть дня Ингилис хала проводит на диване — натруженные ноги не позволяют сделать больше нескольких шагов. Она давно уже не носит белые кофту-юбку в мелкий цветочек — предпочитает чёрный цвет.

…Сегодня в каждый азербайджанский дом войдёт предвестник Новруза — чяршямбя. В этот день мой народ прощается со старым годом и радуется вместе с природой, что она совершила ещё один круг и благодаря силе солнца небо снова наполняется благодатной синью, а земля готова растить новый урожай. Мужья и сыновья зарядят ружья и выстрелят в небо, как только над головой вспыхнет первая звезда. Костры, разожжённые на земле из охапок оставшейся после зимы соломы, превратят в дым ненастья уходящего года, когда над огнём пронесутся в прыжках взрослые и дети. Ингилис хала будет по-прежнему сидеть на диване и смотреть в окно, не упуская из виду дверь. Зрение у неё ослабло, но достаточно зоркое, чтобы сразу узнать любого потомка Джахангира, входящего в дом. Встрепенуться, как птица, и податься ему навстречу.

Кифаят АСКЕРОВА.

2001 год.

Фото автора и из Интернета.

Добавить комментарий