Main Menu

Природа кыргызского сказителя

ПоделитьсяShare on Facebook
Facebook
Tweet about this on Twitter
Twitter
Share on VK
VK
Print this page
Print

Природу кыргызского сказителя как особого явления национальной духовной культуры надо осваивать с учётом её онтологической, гносеологической, аксиологической, социальной, этнической, мировоззренческой ценности в контексте номадического бытия и природоцентризма. Это обусловлено тем, что, несмотря на лингвистическое, литературоведческое, этнографическое осмысление основных составляющих природы кыргызского сказителя, и поныне данный мотив не исследован в идейно-философском, гносеологическом плане как отдельный онто-аксиологический феномен.

Если подойти к этой проблеме с филологических, фольклористических, этнографических аспектов изучения, то она (проблема) рассматривается только как «часть многих» эпических тем. Хотя, на наш взгляд, обладая большим бытийно-сущностным, мыслительно-чувственным, фундаментально-творческим, сказово-оригинальным своеобразием, природа кыргызского сказителя обрела свою исследовательскую «территорию» и существует как самостоятельное явление. Игнорирование этого момента следует понимать в качестве «слабого звена» сложившейся исследовательской культуры, имеющей отношение к сказителю. Поэтому, думаю, психоэмпирическое, философское осмысление природы кыргызского сказителя позволяет не только выяснить его фундаментально-смысловую специфику, но и расширяет грани осознания данного феномена.

Кыргызский сказитель как духовно-творческое, этногенетическое явление

«Сказания — это вечное движение, они никогда не кончатся. Когда кто-нибудь не знает, как продолжить рассказ, его продолжает другой. И это вечное движение мира, у которого нет границ». Это выражение сенегальского крестьянина записал в своём дневнике известный французский кинорежиссёр Мишель Курно, когда тот общался с этнографом Калам-Гриелем. Живя в XXI веке, невольно задаёшься вопросом: являются ли актуальными в наши дни слова того земледельца с «чёрного континента»?

Безусловно, сегодня человеческая мысль достигла неимоверных высот в своём цивилизационном развитии, заметно расширив свои возможности в постижении тайн мироздания. Особенно поражают наше воображение технические и естественнонаучные успехи. Гений человеческого интеллекта научился выращивать искусственные организмы и манипулировать генами, перешёл в эпоху посткомпьютерных айпадов, затащив в обычный карман всю энциклопедию «исторической памяти». Казалось бы, достигнут «апогей» рациональной мысли. Ведь в этих айпадах лежит весь арсенал культурных, научных и прочих достижений человечества, и для занятия творчеством нашему современнику достаточно взглянуть в этот прибор. Однако всё ли так просто? И как быть с высказыванием африканского ремесленника? Ибо он говорит о сказаниях не только как о бессмертном явлении, но и поднимает проблему об их прямых носителях, которых принято называть сказителями, передающими устный рассказ из поколения в поколение.

Возьмём на себя смелость утверждать, что слова, произнесённые им, напрямую касаются именно природы кыргызского сказителя, который не только сохранил своё бытие, но и стал фактом отражения чисто кыргызского духа.

Во-первых, духовно-творческий пласт. Кыргызский сказитель выступает как уникальное искусство, основные черты которого — врождённый талант, природный дар, отточенное мастерство и его очень специфическое восприятие мира, которое связано с вмешательством в его сознание внешних духовных сил. Разница только в том, что есть великие манасчи-классики, как Саякбай Каралаев, Сагымбай Орозбаков и другие, а также пусть и не великие, но всё же очень одарённые современные сказители, как Рыспай Исаков, Їмїт Доолотов. Насколько известно, кыргызский режиссёр М. Убукеев, снимая Шаабая Азизова, назвал его последним манасчи. Но это ведь не значит, что он не знал других. Просто эпоха великих манасчи, увы, уходит. Внутри этого же пласта есть ещё один момент. В творческом отношении при определённом старании каждый человек может стать поэтом, писателем, эссеистом, но не сказителем, поскольку не имеет того арсенала, о котором сказано выше. И здесь сказитель по своей природе выше, чем просто творческий человек. Ибо он полностью растворяется в духовно-эмпирическом экстазе, сообщая нам миллионы поэтических строк, которые потоком льются из его уст. И это он делает без заучивания текста, что обычный человек не в состоянии осуществить даже физически. В этом плане творчество кыргызского сказителя нематериальное, а целиком и полностью духовное явление.

Во-вторых, этно-генетический пласт. Думаю, что кыргызское сказительское искусство — это преимущественно искусство «вне школы», в то время как у многих народов доминирует сказительство внутри школы. Фольклорист Б. Путилов, актуализируя алтайский, бурятский, казахский, калмыцкий, югославский, туркменский и прочие особенности сказительства определил их как проявление семейной (от сказителя-отца к сыну) и ремесленно-профессиональной (от сказителя к ученику) традиции. Однако, анализируя сказительство как искусство «вне школы», в котором сказитель выступает в качестве избранника «божеств и духов», Б. Путилов признаёт участие таинственных сил в его рождении. И здесь он уделяет большое внимание именно феномену кыргызских сказителей, главными условиями появления которых становятся не только чудесный дар и наитие (как в якутском и долганском фольклоре), но и их вещие сновидения об оживлении Манаса и его близких соратников. В наши дни косвенно эта проблема описывается в изысканиях Г. Сартбай кызы в работе «Мотив сновидения в варианте Сагымбая Орозбакова», написанной на кыргызском языке («Манас» эпосундагы тїш кєрїї мотиви Сагымбай Орозбаковдун вариантында»). Отметим, что в статье рассматриваются актуальный на сегодняшний день мотив сновидения в основных эпизодах эпоса «Манас», которые сохраниялись веками у кыргызского народа.

Кыргызский сказитель как онтологическое, психо-эмпирическое явление

В-третьих, онто-бытийный и психоэмпирический пласт. Как показывают изыскания, исконно кыргызское сказительство трансцендентно, провиденциально, ибо манасчи связывает воедино три разные формы мироощущения — антропофизическое, антроподуховное и антропо-надреальное. Антропофизическое в сказителе проявляется в чувственно-телесном восприятии эпического материала, эмоционально внутреннем ощущении ярких эпических характеров, эпатажных батальных сцен и т. д. Антроподуховное высвечивается в невероятном творческом подъёме и получении от этого живого творческого экстаза, расстворяющего сказителя в изобразительно-воображаемом эпическом материале. Здесь у слушателя возникает ощущение, что сказитель живёт исключительно в мире эпоса, почти теряя связь с реальностью. И наконец, антропонадреальное — это то, что ощущает и видит только сам сказитель, в мироощущении которого присутствует только сам эпос, а реальности для него почти нет как таковой. Данный момент следует охарактеризовать как трансцендентное состояние, когда сознание сказителя граничит с подсознательным, бессознательным, онтосакральным, в которых он достигает наивысочайшего творческого потенциала активности, эмоциональной амплитуды, экспрессивного апогея. Этот факт можно понять и как природный закон самого сказителя, который знаком только ему, и как переход в другой духовный мир, неведомый другим. Поэтому сказитель допускает неосознанные формы переживания (он может непроизвольно заплакать, зарыдать и т. д.), «двери» от которых слушателю в основном не открываются, существуя в закрытом режиме. Условно этот феномен можно назвать «вещью в себе», если применить термин И. Канта, когда «вещь» как таковая существует вне зависимости от нашего восприятия или внешнего мира. С другой стороны, парадоксальность этих трёх форм мироощущения сказителя, на наш взгляд, заключается в том, что в процессе восприятия искусства манасчи, слушатели подвергаются психологическому и нейрофизиологическому воздействию, после которых их посещает жизненная активность. Как пишет кыргызский и советский философ А. Салиев, сказительское «…мастерское исполнение эпоса достигало такого воздействия на слушателей, что у них нередко появлялись галлюцинации в процессе прослушивания». Отсюда живое ощущение сопричастности аудитории к рассказываемому материалу. То есть манасчи выполняет роль медиума, соединяющего антропофизическое, антроподуховное начало с необъяснимой аурой других нереальных духовных миров, рационально объяснить которые очень трудно, а порой невозможно. Хотя, на мой взгляд, такую попытку сделал выдающийся немецкий философ Ф. Шеллинг касательно мифических представлений. Он пишет, что они «…порождения независимого от мышления и воли процесса, ибо отличались для подпавшего ему сознания недвусмысленной и неотступной реальностью. Народы и индивиды — лишь орудия процесса, который для них необъятен, которому они служат, не понимая его. Не в их власти избежать этих представлений… ибо они приходят к ним не извне, они в них, хотя никто не осознаёт, как они оказались здесь, ибо они приходят из недр самого сознания, которому рисуются с необходимостью».

В современном Кыргызстане одним из сегментов данного феномена стал тот факт, что определённая часть кыргызов (простые люди, неакадемические исследователи, публицисты, поэты) идентифицируют образ Манаса не с эпической, а с исторической его сущностью. В этом смысле кыргызы напоминают исландцев, но не современных, а исторических. Советский учёный Ю. Борев как-то отмечал, что «исландский народ в сагах духовно осуществлял свои чаяния, формируя некий художественный мир, непохожий на окружающую реальность. Но удивительнее всего, что этот вымышленный мир стал действительностью. Саги сформировали духовный облик народа, и вне их ныне невозможно понять внутреннюю жизнь и национальный характер исландца». Скорее всего, это так, особенно если учесть, что исландцы — люди загадочные и чувственно верят в существование мифической «страны троллей и эльфов». Но невольно приходится вопрошать об одной проблеме, которая непосредственно касается сказительского творчества. Где сегодня можно найти современных скандинавских скальдов или греческих аэдов, рапсодов, русских боянов? Ведь, по сути, они были живыми носителями мифоэпической культуры, её «ходячими книгами». Тут ответ один: их сегодня просто нет! Высокий трон устного сказителя там невакантен, он фактически упразднён! А вот образ Манаса благодаря сказителям настолько проник в подсознание кыргызов, что они верят в его действительность, хотя точных вещественных (археологические артефакты, даты его рождения и смерти) доказательств нет. Как раз этот фактор стал предметом сомнений, споров и дискуссий. Это относится как к художественным, так и к научно-гуманитарным сообществам.

Кыргызский сказитель как этносоциальное, номадическое и этно-феноменальное явление

В-четвёртых, этносоциальный и географический пласт. Как это ни странно, но, на мой взгляд, колыбелью кыргызского сказителя всё же является натуральная, естественная бедность, ибо сам человек рождается таким, а природа, провинция и периферия становятся его родным домом. То есть манасчи не может родиться в материальной, богатой среде, а куётся в нематериальном пространстве, где много чистого воздуха, экологически чистого климата. И здесь всплывают два аспекта. С одной стороны, кыргызский сказитель, начиная от Саякбая Каралаева до Їмїта Доолотова, то есть «от мала до велика», является оппозицией оазису цивилизации, обитая в кыргызских предгорьях и долинах. С другой стороны, сказители ложатся в «благодатную почву» натурального хозяйства и хозяйственно-культурных номадических ремесёл (скотоводство, охота), сохраняющих связь больше с природой, историей и памятью, нежели с рынком.

В этом плане кыргызские сказители по своей природе и по своему духу в чём-то противостоят людям материальной цивилизации, как бы подтверждая слова немецкого философа, социолога и историка О. Шпенглера о том, что для человека города, материальной цивилизации главными ценностями жизни являются «деньги и власть, а не героические мифы и патриотизм». Более того, именно девственная красота кыргызской природы, чистый воздух, прекрасный горный ландшафт, прозрачная вода кыргызских озёр по сегодняшний день создают ментальную основу для воспроизводства и генеалогии сказителей. Поэтому формула Ч. Айтматова «я живу в горах и среди гор в долинах» до сих пор бренд многих выдающихся кыргызских сказителей.

И наконец, в-пятых, этнофеноменологический пласт. Как известно, каждый народ гордится теми или иными своими достоинствами, сегментами духовного величия, которые определяют культурный код. Говоря иначе, здесь речь идёт о том, что тот или иной народ в состоянии наиболее максимально проявить свой духовный ресурс в той сфере, где позитивно чувствует, осознаёт, идентифицирует себя в качестве непревзойдённого «автора» того или иного творческого и духовного продукта, который имеет не только национальное, но и планетарное значение. Так вот, если взять на вооружение этот сегмент, то для кыргызов эпос «Манас» и его сказители стали таким же явлением, как классическая философия для немцев и греков, культура просвещения — для французов, искусство — для итальянцев, литература — для русских, кинематограф — для американцев, техника — для японцев, и футбол — для бразильцев. В этом и заключается национальная и общемировая ценность кыргызских сказителей и эпоса «Манас».

В заключение надо сказать, что природа кыргызского сказителя выступает как онтогносеологическая, онтоаксиологическая, духовная проблема, которая актуализирует её фундаментальную специфику. Отсюда исходят духовно-творческие, этно-генетические, онтобытийные, трансцендентные, психоэмпирические, этносоциальные, географические и этнофеноменологические особенности кыргызского сказительства как искусства. Их причиной становится то обстоятельство, что кочевой стиль жизни кыргызов ориентировался на талантливых сказителей, которые сумели создать уникальную устную эпическую культуру с огромным количеством произведений эпического жанра. Поэтому, с точки зрения сознания и ментальных аспектов, природа кыргызского устного сказителя феноменальна, поскольку обладает антроподуховной, антропотрансцендентной, номадоприродной спецификой, которая не похожа ни на одну из форм его генезиса, которые имеются в мировой практике. Подтверждением данного факта стало то, что кыргызский сказитель до сих пор остаётся живым явлением, сохраняя своё творческое воспроизводство, в то время как другими народами это качество сегодня утеряно. Отсюда это искусство по праву есть отражение чисто кыргызского духа. Нас продолжают удивлять воспроизводство сказителей, их способность воскрешать из недр истории, не поддающиеся научному осмыслению. Возможно, именно здесь кроется их загадка, которая зиждется в неповторимой творческой энергетике и психоэмпирической самобытности, театральной непревзойдённости и трансцендентной ауре. Если многие народы мира заменили свой сказовый жанр на театры, кино, философию, то кыргызы смогли его сохранить в первозданном виде благодаря субъективному таланту сказителей, а также их избранности контактировать с духом Манаса, который назидает и повелевает им сказывать эпос. Именно тут спрятан их сакральный феномен. Не имея в духовном арсенале своих Сократов и Платонов, Еврипидов и Софоклов, Гамлетов и Дон-Кихотов, кыргызы, всё же стремящиеся стать современным и цивилизованным народом, парадоксально ещё не раз продолжат удивлять мир своим сказительским даром, посланным свыше. Я в этом убеждён.

Султан ТУРСУНАЛИЕВ,

кандидат философских наук, заведующий отделом айтматоведения Национальной академии «Манас» и Ч. Айтматова, телеведущий научно-просветительского цикла передач «От Ромула до наших дней».






Добавить комментарий