Мой русский отец Иван. Рассказ, основанный на реальных событиях

Мой русский отец Иван. Рассказ, основанный на реальных событиях

…Они познакомились в трудное время — на войне. Русскому парню из Свердловска с первого взгляда понравился кыргызский джигит, хотя тот по-русски знал только два слова: «здравствуйте» и «спасибо». Об отношениях двух молодых людей на фронте ходили легенды: об их дружбе, преданности друг другу. Однажды Иван (так звали русского богатыря) вытащил из огненного кольца раненого Аскара, тащил на себе несколько километров.

В послевоенное время в огромной стране не хватало трудоспособных мужчин, грамотных специалистов, но, несмотря на это, Россия-матушка отправляла тысячи сыновей и дочерей в Среднюю Азию, чтобы помочь поднимать народное хозяйство братских республик, ведь тогда была одна Родина на всех.

Будучи истинным патриотом своего гордого народа, учитывая реальную ситуацию, Аскар пригласил русского друга на постоянное проживание в Кыргызстан, но, кроме этого, он страстно желал, чтобы Иван жил рядом. Оба были сиротами, так всю жизнь и прожили бок о бок два друга разных национальностей и вероисповеданий — их объединили общечеловеческие ценности, любовь к Отчизне и гуманизм.

…Когда-то сотни лет назад наша горная многострадальная долина была цветущим краем, но, к сожалению, капризная горная река предательски изменила вековое русло, ушла в ущелье. Вдоль бывшей реки остались шесть несчастных кишлаков, включая наш, и у всех людей была одна беда — ведь без воды, как говорится, «не туды и не сюды». В нашем кишлаке ни магазина, ни клуба, ни бани, ни школы. Народ жил в мазанках без крыш, с земляным полом, который ежемесячно мазали глиной, добавив коровью «лепешку». Тем не менее люди не покидали родных краев. Будучи глубоко религиозными, они оставались вполне довольны своей участью: «Главное, чтобы проклятой войны не было». Так жили их прадеды, родители, они сами, так жили бы и их дети, но…

Наверное, судьбе было угодно, чтобы в далеком, Богом забытом горном кишлаке, как молния, как подарок Всевышнего за вековое терпение, появился возмутитель традиционного спокойствия, светлый, как солнышко, лицом и душой, образованный, мудрый, работящий (золотые руки) и, самое главное, фантастический патриот своей Родины — Иван!

Может, случайно, а может, нет — ведь в каждой случайности есть закономерность, — с удивлением встретились Европа и Азия, очень печально столкнулись две разные цивилизации: с одной стороны наш славный герой с женой, с другой — наш неприглядный кишлак со всеми нами. «Для того чтобы этот край со своими феодальными порядками поднялся до мирового уровня, нужны столетия», — плакала молодая жена Ивана Надежда. «Кто боится поражения, тому не видать победы. Я не вижу потерянных лиц, у этого талантливого народа большое будущее», — успокаивал ее муж.

Когда люди разного менталитета вдруг начинают жить рядом, порою происходят несуразные случаи. Расскажу истории, произошедшие в разные годы.

…Когда Иван впервые увидел по телевизору Саякбая Каралаева, который наизусть рассказывал стихотворный «Манас», превосходящий по объему «Илиаду» и «Одиссею» Гомера, то он не на шутку испугался. «Почему так орет этот почтенный аксакал?» — спросил моего отца. «Он так поет», — ответил тот невозмутимо. «Ничего себе песня, так у него инфаркт случится», — не унимался русский друг. «Он всю жизнь так поет, и ничего, видишь, какой он крепкий», — шутил друг-кыргыз.

…Будучи немногословным, Аскар с вечно печальным взглядом (отпечаток сиротской доли) наигрывал еще более печальные мелодии на комузе. Однажды дядя Ваня тихо спросил у друга: «Почему, когда ты играешь на своем блинчике (так он называл в шутку комуз. — Т. И.), мне постоянно хочется плакать?». На что мой отец ответил: «Ты же сирота, наверное, постоянно хочешь есть блинчики».

…А этот смешной случай произошел, когда в кабинете у Ивана появился телефон. Одна женщина была смертельно больна, а ее единственный сын служил в Германии. Дядя Ваня заказал переговоры с воинской частью, чтобы мать поговорила с сыном. Когда зазвенел «межгород», его срочно вызвали на улицу, поэтому он дал женщине трубку, сказал: «Сейчас будете разговаривать с сыном», -сам вышел, вернулся через полчаса, а гостья все еще сидит. «Ну что, поговорили с сыном?» — спрашивает добродетель на ломаном кыргызском языке.

«Нет, сын еще не заходил», — отвечает мать, чуть не плача.

Оказывается, когда Иван выскочил из своего кабинета, она аккуратно положила трубку на рычаг аппарата и терпеливо продолжала ожидать сына.

…Когда Иван в трусах-парашютах впервые вышел на утреннюю пробежку по центральной улице, все женщины села, увидев его, убегали в ужасе, подумав: “Откуда взялся этот маньяк?”

Однако я увлеклась, вернемся в послевоенное время.

Когда свирепствуют бедность и нищета, прежде всего страдают дети и женщины. Так как у нас в кишлаке не имелось даже начальной школы, мы ежедневно ездили в соседнее село и родители вынуждены были поднимать нас в шесть часов утра, чтобы не опоздали на рейсовый автобус, который уходил в семь часов.

Мой русский отец Иван. Рассказ, основанный на реальных событияхОтец тогда работал в районном центре, его автобус тоже уходил в семь часов, только в противоположную сторону. Просыпаясь, он будил и меня, и мы вместе выходили из дома. Будучи очень ответственным человеком, он панически боялся опоздать на работу, и поскольку не имелось ни света, ни часов, то просыпался в разное время: то в четыре часа, то в пять… Однажды вскочил в три часа ночи, когда ему показалось, что петухи уже прокричали. Естественно, поднял и меня с теплой постели! Вот с тех пор я точно знаю: петухи кричат не только перед рассветом, но и в середине ночи.

Разбитый рейсовый автобус мы называли «старым корытом», потому что он имел дурную привычку часто ломаться и постоянно опаздывать, и тогда мы в своей худой одежонке часами мерзли на остановке. В школьные годы мне все время хотелось спать, примерно как сироте Ваньке из рассказа моего любимого русского писателя-классика Антона Павловича Чехова «Спать хочется». В своем страдании я была не одинока, все ученики из нашего кишлака частенько ходили как сонные мухи, а учитель математики (злой и крикливый) презрительно называл нас «сонным царством». «Все, что нас не убивает, делает сильнее». Воистину прав Ницше!

Рацион нашей семьи был скуден: на завтрак и обед — хлеб с чаем без сахара, только вечером, когда вся семья в сборе, — кульчатай без мяса. Самое печальное: мы считались семьей со средним достатком — у отца была постоянная заработная плата. Можете представить, как питались другие семьи.

Наверное, не зря добрый парень Иван однажды дал себе клятву: «Чего бы ни стоило, вывести этот добродушный народ в свет».

В те годы каждый кишлак являлся отдельным колхозом, имел свое правление во главе с председателем, руководителя первичной коммунистической организации — парторга — и бригадира.

В большинстве случаев председатель являлся местным жителем, а идейного руководителя направлял районный комитет партии. Из-за бытовой неустроенности партийные работники у нас долго не задерживались — через некоторое время их как ветром сдувало. А тут явился Иван, как говорится, сам полез в капкан. Его быстренько назначили парторгом нашего колхоза, а моего отца председателем. До этого за весь колхоз отдувался старый больной коммунист, участник еще гражданской войны.

В то время мой кыргызский народ был чист, как горный цветок, глубоко религиозен, честен, умел оценить человека по достоинствам. И стар, и млад, все как один полюбили красивого, слегка наивного, но очень справедливого партийного лидера — Ивана.

Засучив рукава друзья принялись строить развитой социализм в отдельно взятом горном кишлаке. Будучи очень практичным, хозяйственным, Иван начал свою трудовую деятельность с добывания воды. Быстро собрав все нужные документы и подписи жителей шести кишлаков, съездил в Москву. С кем он там встречался, кто ему помог получить разрешение на строительство большого канала, не знаю, об этом история умалчивает, знаю точно об одном: проекты улучшения народного положения горячо поддерживались советской властью.

Вторая поездка Ивана тоже увенчалась успехом — в горах начала светиться «лампочка Ильича».
За кишлаком веками томилась благодатная земля, ожидая своего настоящего хозяина, и когда вся страна поднимала казахстанскую степь, дядя Ваня со своими односельчанами распахивал свою целину.

Как только пришла живительная вода, в нашем кишлаке началась новая, поистине светлая жизнь. Наш парторг, вопреки приказу райкома построить здание правления, которое размещалось в бывшей мечети моего прадеда, построил начальную школу, директором которой стала его жена Надежда Максимовна. Тогда он получил свой первый выговор — за нарушение партийной дисциплины.

В новом здании начальной школы стоял дяди-Ванин радиоприемник, послушать который приходили и дети, и взрослые. Потом он купил в свой дом телевизор — единственный в селе. Каждую субботу хозяин чудного «ящика» приносил его в школу, и после тяжелого рабочего дня селяне собирались у «голубого экрана». Собирались как на праздник, надев лучшие наряды.

Шли годы. Благодаря неустанным стараниям Ивана, жизнь в нашем маленьком, но дружном селе улучшалась: открывались друг за другом красивые здания правления колхоза, медпункта, баня, магазин… Колхоз богател, а с ним в каждый сельский дом приходил достаток.

Потом началось укрупнение мелких хозяйств — шесть колхозов объединили в один, моего отца назначили председателем, Ивана — парторгом.

Мой русский отец Иван. Рассказ, основанный на реальных событияхДядя Ваня постоянно ездил куда-то и проверял что-то, иногда и меня брал с собой. Мне нравилось, как нас уважительно встречают, поэтому в детстве, когда спрашивали, кем хочу стать, я, не задумываясь, отвечала: «Начальником, как дядя Ваня». У дяди Вани не было своих детей. Вначале им с Надеждой Максимовной было некогда их растить, а потом стало поздно, и мой папа предложил усыновить одного из своих двух сыновей. Но выбор пал на меня. Поскольку я являлась единственной дочерью, то отец отказал, а Иван иного не захотел.

Так как я была любимицей отца, у меня не имелось никаких обязанностей по дому. Но если даже и появлялись, то я их игнорировала, целыми днями пропадала у русских родителей — дяди Вани и тети Нади, которые во мне души не чаяли: старались красиво одеть да вкусно накормить. Между двумя отцами шла незримая конкуренция, они боролись за мою любовь, а это мне нравилось, не зря же про меня говорили: «У нее недетский взгляд — все насквозь видит». Однажды я прямо заявила своему кровному отцу: «Мне надоели твой хлеб да чай, хлеб да чай, пойду жить к дяде Ване». Но по вечерам, виновато опустив голову, по зову крови, я возвращалась к своей семье.

По воскресеньям дядя Ваня приглашал нас всей семьей в гости. Сначала, как правило, парились в русской бане, потом тетя Надя кормила нас вкусным борщом и котлетами. После нескольких стопок дядя Ваня брал в руки гармонь, а подвыпившие, счастливые подруги — мама и тетя Надя — не пели, а во весь голос орали русские, киргизские песни — Боженька обделил их обеих и слухом, и голосом.

Только отец никогда не пел, он говорил, что надо и послушать кому-то. Терпеливо из уважения выслушав двух подруг, с удовольствием ожидал счастливые минуты, когда запоет любимый друг.
О-о! Господи! Как хорошо пел дядя Ваня, он пел не только голосом, а всем сердцем, в его печальных песнях звучала такая тоска по любимому краю.

Говорят: «Иван, не помнящий родства». И ничего подобного, все Иваны помнят свои корни, они просто считают себя обязанными помочь всему человечеству, и весь русский мир таков, им Боженька велел быть такими!

Дядя Ваня обладал необычайно красивым тенором, когда пел, становился еще красивее, а его синие глаза еще больше синели… Он был сказочно красив, обаятелен. Или нам это так казалось от того, что наша любовь и уважение к его личности не имели границ.

Дядя Ваня очень тосковал по родным местам: «То березка, то рябина, куст ракиты над рекой. Край родной, навек любимый, где найдешь еще такой».

…Тысячи и тысячи славных сыновей и дочерей России в свое время, оставив привычный уклад жизни, устремились в неизвестные дали с подвижнической миссией. Помнит ли об этом местное население? Не знаю. К сожалению, человеческая память коротка.

Вот я помню все, почти все! К дяде Ване у меня особенное отношение, необыкновенно нежное чувство: еще бы, он же меня не только одевал и кормил, он давал мне особое воспитание — русское!

…Когда дядя Ваня работал день и ночь не покладая рук, как ломовая лошадь, приближая светлое будущее, вроде бы все его понимали, одобряли и уважали, а когда он из отсталых кишлаков создал передовой колхоз, завистников стало больше чем надо. В чем только его ни обвиняли: в мошенничестве, воровстве, в превышении должностных полномочий, даже в иной вере. «Вы что, с ума сошли, так возвысили «кяфира», будете гореть в аду», — говорили его недоброжелатели.

…В новом светлом клубе, который построил дядя Ваня, шло открытое партийное собрание, на котором рассматривалось его персональное дело. Руководитель райкома партии долго распространялся о недостойном поведении коммуниста Ивана, затем выступили местные враги дяди Вани. Слава Богу, их оказалось мало: человека три-четыре.

В конце собрания уже подуставший идейный руководитель подводил итоги:

— Надо гнать таких саботажников из рядов партии, они мешают нам построить коммунизм. Поднимите руки, кто «за»!

Народ безмолвствовал — он был за своего вожака, но вековая традиция не позволяла противоречить большому начальнику. «Кто «за», поднимите руки!» — без стыда продолжал орать большой начальник. Будучи очень толстым, он вскоре вспотел и стал дышать все чаще и чаще.

То, что случилось дальше, помню как во сне. Я моментально встала перед народом, спиной к районному гостю, и отчеканила своим хорошо поставленным голосом (как председатель совета дружины, я часто выступала на пионерских слетах):

— Не поднимайте руки, не берите грех на свои души, иначе вас покарает Аллах!

Мне было смертельно обидно, что ни одна живая душа не пыталась поддержать дядю Ваню, даже его друг!

— Чья это дочь? Почему дети на партийном собрании? — закричал начальник.

Я моментально взглянула на своего отца: опустив свою красивую голову, он молчал. Тогда от обиды я разрыдалась, наверняка существом я выразила такое страдание, что даже самые бездушные односельчане виновато опустили глаза.

— Это моя дочь, — сказал дядя Ваня.

Тут партийный руководитель быстро опомнился:

— Почему эта хулиганка мешает вести собрание, быстро уберите ее!

Казалось, секретарь райкома вот-вот лопнет от злости. Я резко повернулась к нему, с ненавистью посмотрела в глаза и ляпнула:

— Ты, жирный, грязный буржуй, где ты был, когда дядя Ваня проводил канал, когда он поднимал колхозную целину?

По залу прошел одобрительный гул, почувствовав поддержку, я собралась и дальше ораторствовать, помешал дядя Ваня — еле сдерживая смех, увел меня на улицу.

Это был мой первый опыт в борьбе за справедливость.

— Дядя Ваня, ты видел, как твой друг отказался от единственной дочери?

— Если тебе станет легче, я скажу: от меня отказался весь мой народ, кроме одной бесстрашной защитницы, сама знаешь, кого.

— Вы все шутите, а тут плакать надо!

— По сравнению с мировой революцией, все это — мышиная возня.

— Вы опять шутите…

— Ну, если серьезно, то твой отец — опытный коммунист, он будет бороться до конца. Посмотрим, я знаю: у него стратегический план. А сегодня промолчал, потому что уважает традицию…

— А у меня какая борьба получилась?

— У тебя тактическая.

— А какая лучше?

— А это когда как, зависит от ситуации, и вообще, любая борьба хороша, если она за справедливость.
И мы с дядей Ваней отправились на свое любимое место — в ущелье, где протекает бурная горная река. Мы не раз бывали там, когда ему было плохо, в черные дни, как он выражался. Оба были неисправимыми романтиками, и природа-мать хорошо излечивала наши кровоточащие раны.

Когда вечером мы вернулись домой, веселые, как всегда, нас встретили заплаканные тетя Надя и моя мама — подруги были в курсе, как снимали Ивана, как исключали его из партии, и о моем позоре, конечно, тоже знали.

Поэтому они ожидали двух «побитых собак», но, увидев нас жизнерадостными, застыли от удивления. Тетя Надя и моя мама не догадались тогда, что Бог на нашей стороне и духовно нас поддерживает.

На следующий день дядя Ваня съездил в райком партии, объявил о своем переезде в Россию, но попросил разрешения завершить строительство русской бани. Конечно, начальству это было на руку, разрешили.

Пока Иван построил баню, как бы на вечную память односельчанам, его друг-стратег дошел до ЦК КП Киргизии и добился, чтобы ему вернули партбилет и восстановили в прежней должности.

…С распадом Союза изменились страна, система, изменились и люди. Многие из тех, кто любил и ценил Ивана, ушли из жизни, а его добросовестные последователи сами оказались у разбитого корыта. На пьедестал поднялся псевдорынок, начал хозяйничать дикий капитал, а нравственные ценности как бы ушли на второй план, вернее, забились по углам. Ушел из жизни и мой отец, друг Ивана. Несмотря на то, что жила в далеком Оше, я неизменно продолжала навещать близких сердцу людей.

Мой русский отец Иван. Рассказ, основанный на реальных событияхОни были единственными, кто от души радовался каждому моему приезду. А потом узнала, что дядя Ваня увлекся неравной борьбой против существующей системы. Он очень близко принимал к сердцу все происходящее, выходил из себя от ярости, ненавидел приватизацию, или как в народе говорили — «прихватизацию». Народного добра, которое они с другом собирали по крупинкам, в одночасье не стало, и тогда бывший партийный вожак стал протестовать по мере возможности, пока у него не случился инфаркт.

Еле выкарабкавшись, мой дядя Ваня принялся писать во все инстанции, поскольку бегать, как прежде, уже не мог, и стал он для многих как кость в горле. Сначала отравили его свиней, потом сгорел дом, который он построил своими золотыми руками и очень гордился творением. И оказался наш дядя Ваня гол как сокол. Спасли, забрав его с женой к себе, соседи-кыргызы.

Когда участковый милиционер попросил написать заявление, дядя Ваня твердо заявил: «Дом сам сгорел, короткое замыкание».

«Свиньи тоже сами отравились?» — «Нет, их случайно отравил я, перепутал лекарство».

«Зачем вы так поступили, надо было наказать виновных», — сказала я. Дядя Ваня ответил: «Я приехал сюда не для того, чтобы наказывать, я приехал помогать твоим сородичам».

…Получив от брата известие «Твои старики собираются уезжать», я помчалась в село сломя голову, надеясь убедить их не делать этого.

— Моя малышка, не уговаривай, — резко отрезал дядя Ваня. — Я еду помирать к себе на родину, в Россию!

— Но, дядя Ваня, кому ты там нужен? Кто там тебя ждет? — плакала я.

— Да, меня там никто не ждет, там я никому не нужен, но мне от России ничего не надо. За какие такие заслуги я должен требовать от нее блага, коль жизнь свою отдал Киргизии? И я не жалею об этом. Не жалею, что полюбил киргизский народ.

Решение мое окончательное, — продолжил дядя Ваня. — Но я тебе, доченька, хотел сказать о другом. Незадолго до своей смерти к нам пришел твой отец и оставил деньги. Немалые. Сказал, что его единственная и любимая дочь привыкла жить в городе, а у него, мол, не было той суммы, чтобы купить ей квартиру в Бишкеке, но этих денег вполне хватит на квартиру в районном центре, если она когда-нибудь захочет переехать туда. И попросил: помоги, мол, друг, купить ей дом. Если она не захочет переезжать, то отдай их, когда они очень ей понадобятся. Мы с Надеждой Максимовной не только сохранили, но и умножили твои деньги за десять лет, благо, когда рубль обесценился, успели их вложить в нужное дело. Я не мог уехать, не отдав их тебе, забирай их, дочка.

Я не взяла денег. Они были нужнее моим старикам. В России дома дорогие, бог даст, они купят там хотя бы комнатушку.

От безысходности хотелось умереть, так жалко было расставаться с родными мне людьми.

…Ночью мне приснился отец, очень довольный, одобрил мой поступок и сказал: «Если бы он не спас меня тогда на войне, не было бы на свете и тебя. Ты молодая, энергичная, впереди у тебя целая жизнь, заработаешь сама на квартиру».

Утром, когда старики провожали меня в последний раз, дядя Ваня по русскому обычаю присел на дорожку, потом перекрестил меня, при этом, зная, что я истинная мусульманка, как бы оправдывался: «Дочка, я же тебе говорил всю жизнь: Бог един, оставляю тебя с Богом!», и разрыдался: «Прости, что оставляю тебя одну».

На прощание все обнялись. Тетя Надя разревелась, я тоже, дядя Ваня еле сдерживал себя, ходил петухом, повторяя: «Бог даст, увидимся». В то же время все понимали, что больше не увидимся.
Мои старики уехали в Сибирь и навестили моих детей. Дядя Ваня был тронут их радушием. В Екатеринбурге кавалеру боевых орденов дали благоустроенную двухкомнатную квартиру, помогли материально. На деньги, которые остались нетронутыми, дядя Ваня купил дорогое кольцо с бриллиантами и подарил его моей дочери, сказав при этом: «Судьбе было угодно, чтобы я подарил тебе это кольцо. Сохрани его, как память о двух дедушках, как память о верной дружбе. И не продавай его без надобности…»

Турдукан ИБРАГИМОВА.
Фото из Интернета.



(Следующее) »



Добавить комментарий