Main Menu

У порога сотворения

ПоделитьсяShare on Facebook
Facebook
Tweet about this on Twitter
Twitter
Share on VK
VK
Print this page
Print

Однажды на Парнасе киргизского Бишкека споткнулся взглядом об эту картину. Хотел даже купить, но, живо представив нравы местных таможенных хлопот, от затеи благоразумно отказался. Обхожусь торопливо сделанной фотографией. До сих пор жалею. Право, есть о чём. Особенно после разбора её сюжета вместе с моим давним консультантом археологом Иваном Писларием (Румыния). Когда пришли к выводу, что в ней заложено больше, чем авторские фантазии мастера. Настоящего, которого Всевышний щедро осыпал умением и талантами, дал способность мыслить образами, допустив в информационную кладовую очень давних предков. Чтобы представить на обозрение тот глубинный мир прошлого, что, вроде бы, канув в бездну времени, способен визуально воспроизводиться буйством красок, мыслей, догадок, и даже физической своей конкретикой. Крайне сложной, зато с обещанием удивительной практики от реальностей бытия. Трудно понять и принять, однако ж гораздо легче, чем доказать. Пусть принимая лишь крохи того, что открылось, и лишь догадываясь, что процесс осознания запущен. Пробуем?..

Автор этого полотна местный художник Байдылда Арыков. Его коллеги просветили — тут же, у тормознувшего меня полотна. Хотел, было, познакомиться. Не сложилось. Но в сознании застряло, и прежде всего своей, на первый взгляд, странностью. Как на второй и третий тоже. Киргизский, явно неординарный мастер, вроде далёкий от традиционной русской мифологии с её курочками и Кощеями (Чахликами Невмеручими, если на славном украинском диалекте) и многим таким же. Откуда, почему, с какого вдруг бодуна понеслась вдруг конкретно эта творческая напасть? Оказалось, что не вдруг. Маэстро, как понял из наблюдений за другими его подходами к темам, это беспокоит, заставляет браться за кисти и вбрасывать ими в сознание зрителя то, что вроде бы далеко от его собственного настроя и генетического опыта. С точки зрения современных представлений. Но так ли уж и далеко? Попробуем разобраться. Хоть чуть. Хоть в нашем далёком от серьёзного профессионализма взгляде вроде бы инородца, что случайно увидел то, чего даже не подозревал в малорусской вроде бы среде. Пока не начал хоть чуть к ней присматриваться.

Сам мастер в одном из своих публичных откровений заметил: «Замыслы моих картин я беру из реальности, и вдохновляет сама жизнь, всё мною пережитое. Когда пишешь картину, само по себе это не происходит, надо всё, своими глазами увидеть, почувствовать, все наши эмоции… Пишу картины уже пятнадцать лет, но даже сейчас не понимаю, являюсь ли я художником. Мои картины о жизни, обо всём, что пережил. Примеров для подражания у меня нет, есть очень много талантливых художников, но я стараюсь быть собой и писать то, что у меня получается».

Нормальная самооценка для творческой личности. Вот только состыковать сказанное с отражённым конкретно в этом полотне получается не сразу. Тем не менее в словах автора натяжки нет. Всё так и есть. Вопрос только в том, насколько это мы сами знаем, действительно жизнь, собственное минуло и всегда ли точно и верно толкуем подсказанные ими образы. И что побуждает смотреть на это самое «быть собой» как на излишнюю самоуверенность. Поскольку остаётся без ответа та её часть, которая укрыта за вопросами — кем, зачем и как она тебе, собственно, продиктована. Зато подводят к мысли: всё вокруг нас намного сложнее. Часто в мелочах, на которые просто не обращаем внимания. Например, на цветовую гамму такого рода образов. Скажем, что в наших оттенки красного, что в конкретно этой работе мастера выступает в явной роли намёка на глубинную свою сакральность, то есть посвящённость Всевышнему, высшим силам, создавшим базу бытия, как и рычаги управления всем в нём происходящем — от начал рождения до логических завершений. Если они на самом деле есть.

Образ явно извлечён мастером из кладовых собственного подсознания. Как и прозрачный намёк, что его давно ушедшие в мир иной предки явно сталкивались именно с такими подходами в оценках сущего. И сегодня пришла очередь автора полотна обратить внимание на это же самое. Как побудить и нас, его зрителей, понять, а чем же они начала самих начал. Так ли они просты, как к этому нас подталкивает вроде бы рациональное наше сознание нынешними своими амбициями и убеждениями.

Это к тому, что предок понял это намного раньше нас с вами. Не случайно, к делу, на этот же оттенок красного мы натыкаемся в передаче образов священных быков Кипра, фресок Помпеи вне зависимости от остро спорного ныне времени их создания, в такой же сакральной фресковой живописи Египта, равно как и множестве иных мест с отчётливой её посвящённостью высшим силам. Не случайно дворцы китайских императоров с их намёком на святость представлены в этой же цветовой тональности… И так далее. Ещё столкнемся, увидим, удивимся.

А пока смотрим на фигуру вроде бы как в белом саване. В нашей с Иваном Афанасьевичем, бывшем в своё время заместителе генерального директора по науке заповедника Киево-Печёрская лавра оценке, это не что иное, как образ горы Меру как места обитания богатыря Святогора. Из древнерусских былин так называемого киевского цикла, записанных исследователями в сёлах вовсе не Киевщины и Черниговщины, как следовало бы ожидать, а Архангельска. Того самого Святогора, к которому за благословением наведывался другой богатырь Руси Илья Муромец, что упокоен в Ближней пещере Киевского культового центра, что основан преподобными монахами Антонием и Феодосием. Вот только сам художник, помним, воспитывал в иной былинной традиции. Или в такой же самой? Долгое время эту гору традиция относила к так называемым благодатным гиперборейским землям. И также отчётливо мечена северными пределами. Связь с ними древних киргизских племён — одна из прописных нынешних и давно уже вроде бы научных истин, относительно твёрдо подтверждённых относительно честной из наук — археологией. Можно показывать и доказывать. Открывается удивительное. Например, ключевой целью богатырей была, по былинам, охрана общемирового порядка. Но разве не это же наблюдаем в нынешние смутные времена?

И, наверное поэтому уже в полном с ней, согласии уже моё собственное подсознание напомнило о всегда оптимистичном, помнится, киргизском поэте Рамисе, с которым часто встречался в редакции «Слова Кыргызстана» как бывшей «Советской Киргизии», и на зелёных фрунзенских улицах. К тому, что вот эта его творческая строфа, убеждён, совсем не случайно перекликается с образами его земляка живописца Байдылды Арыкова:

Хоть раз за век мне хочется услышать
Вздох, вырвавшийся из твоих глубин,
Почуять богатырское дыханье
Твоей могучей молодой груди,
Бездонное над головою небо.
И небо, отражающее море.
И окоём за бездной голубою… (Рамис Рыскулов, «Россия»)

Случайная аллюзия поэтического тропа? Скорее, единство давно минулого, которое по-прежнему живо, и вот таким своеобразным образом напоминает, что оно никуда не ушло, и как бы ни складывались житейские обстоятельства, навсегда останется в памяти, обостряя её в сложные времена житейских перипетий. Таких, как сегодняшние. Об этом же — из древнерусского пласта, давно уже непривычное слово “окоём”, явно тоже считанного из подсознания. С авторским смыслом ширь, даль, горизонт. Из давно уже не массовой практики речи. Понимание этого было всегда, но не возникали даже подозрения, что связи Времени и Пространства могут быть настолько буквальными. Затухая и вспыхивая вновь, они постоянно напоминают о себе, часто достаточно необычным, с нынешних бытовых позиций образом. Откуда тогда такие странности? Научимся осознанно соотносить такое с реальностью и принимать её как данность, многое в ней изменится. И явно к лучшему.

А что касается горы Меру, то её легко отыскать по всему буддийскому культовому полю, что издревле захватывает не только всю Среднюю Азию, Средне-Русскую возвышенность — больше в археологии. Но и Дальний Восток, затейливо перекликаясь с местами, которые сегодня определяются как христианские, то есть изначально родовые. Индуистская эпическая поэма «Махабхарата» описывает гору Меру не только в северной стороне, но и с привязкой к Полярной звезде, вокруг которой заходят и вновь восходят «семь божественных риши» — созвездие Большой Медведицы. Речь, чтобы не было сомнений, о северной стороне, где «полгода — день, а полгода — ночь, а одна ночь и один день вместе равны году».

Не случайно в космологии индусские храмы поставлены как знаки горы Меру или «Благой Меру», включая знаменитый Ангкор-Бат в Камбодже. Отыскиваем эту северную святость её даже в дальних африканских пределах. К тому, скажем, что деду великого Пушкина не требовался, как утверждается, обряд крещения, поскольку храмы его родных мест явно старше напрямую связанного с ними отечественного православия. В Эфиопии, например.

Но чтобы понапрасну не спорить, лучше оценим прорисовку одного из тяньшанских петроглифов. И речь не о пикантной подробности. Как кому-то ни удивительно, она легко читается в абрисах всех как православных церквей, так и исламских мечетей. И даже в известных традициях, включая иудейские. С католицизмом проще, поскольку от этого родового намёка он намеренно избавил себя с помощью вычурной готики. Зато сохранил его в своей культовой живописи XIV-XV вв., которая открыта вниманию вплоть до нынешнего дня. Все предельно откровенно. Правда, без детализации сути. Больше того, всё много масштабней, поскольку известный «равноплечий» крест, которым на иконах отмечен нимб Всевышнего, одеяния священников и даже верх знаменитых кубанских казачьих папах, не что иное, как древнейшее графическое оформление этой же самой части мужских подробностей. Для упрощения ли творческого процесса на камнях или в иных целях, разбираться не будем. Лишь заметим, что на киргизских древних рисунках предка, подтверждений тому тоже без счёта. Равно как и на карельских — у Беломорья, и в прочих местах. Даже с подробностями формирования традиции во времени. Надеюсь, тинэйджеров рядом нет. Да и можно ли их — нынешних, чем-то удивить?

Итак, что видим на рисунке, который «добыт» нами в строго научном издании? Киргизском. Вроде бы, ничего особенного — некая семья с детьми и хозяйством. Последнее даже в нескольких смыслах. Как само слово «семья». Вполне возможно, что и так — через «семь я» как объяснение его сакрального смысла. Есть о чём думать и что искать. Но обращаю внимание не на родовой знак в его явном символизме, а больше на то, где изображённое отыскалось. Почти без натяжек, в Киргизии. В смысле, той части евразийского Пространства с его обозначением до 1924 года. Если ещё точнее, в Джунгарском урочище Баян-Журек, что по древнейшему переходу с Севера дальнего на территорию современного Китая. О маршруте свидетельствует ездовой северный олень, что впряжён не в нарты, к чему ныне привычны, а в сухопутную тележку. Это означает то, что переселенцы снялись с привычных мест, и в поисках тепла подались в южную сторону. По меридианному пространственному переходу. Не без веских оснований обозначаю его условно киргизским. И так добрались почти до нынешней китайской границы, оставив по пути метки своего предыдущего обитания. Таких намеков в виде петроглифов здесь в изобилии.

Петроглиф. Путь Север -Джунгария

Вот почему молодому киргизскому поколению, впрочем, как и всему иному, не устаю повторять: «Берегите следы прошлого — мать вашу, они многое ещё расскажут. О нас самих в развитии и перспективах. Всегда помните, что время — категория странная в силу того, что у него есть прошлое и будущее, но не может быть настоящего — практически мгновенно исчезает, оставаясь лишь в следах перехода из одного в другое. Пока глас вопиющего в пустыне.

Такой поворот темы бесконечен, как, впрочем, и все иные в нашем нечаянном живописном полотне. Продолжаем всматриваться. И из начального студенческого курса мифологии вспоминаем, что именно так предок обозначал божественный и